Кармело Бене

О персоне

Биография

Кинокарьера Кармело Бене (1937 - 2002) длилась с 1968 по 1973 годы, всего шесть лет из долгой театральной деятельности, которая сделала Бене одной из самых известных фигур итальянского авангарда во второй половине XX века.

Бене впервые прославился благодаря скандальной постановке «Калигулы» Камю в Риме в 1959 году. Последующие постановки сохраняли эту известность, и Бене (как Пазолини) быстро получил полицейский учет. Однако Бене позже сожалел о той шумихе, которую вызывало его творчество, поскольку оно привлекало зрителей, искавших шоки и возбуждение, тогда как он сам был больше озабочен переосмыслением театрального языка: сценографией, жестами, текстами.

Переход Бене в кино расширил эту задачу переосмысления. Его фильмы трудно пересказать, так как, хотя они часто основаны на нарративных источниках, Бене использует эти источники против самих себя и как отправную точку для критики оков репрезентации и интерпретации. Фильмы чрезвычайно изобретательны и визуально захватывающи на нескольких уровнях: стили игры актеров, включая эксцентричные движения, жесты и гримасы; декорации, костюмы и грим; монтаж; использование камеры с постоянными статичными кадрами, прерываемыми ручной камерой, экстремальными крупными планами и порой барочной работой с зумами, движущимися платформами, кранами, сложными панорамами и преувеличенными углами съемки. Они напоминают нечто среднее между работой Джека Смита и экспериментальным Пазолини из «Теоремы» и «Свинарника».

Неизменной чертой творчества Бене является сатира на гетеросексуальность. Мужчина и женщина постоянно пытаются наладить общение, но всегда терпят неудачу. Работы Бене постоянно снижают маскулинные претензии на власть: мужские персонажи как правило несчастны и часто истеричны, а женские — то хищны, то отстранены и в любом случае непознаваемы. Но эта сатира — лишь самая очевидная форма протеста Бене против условностей и коммуникации. Неоднократно в фильмах обычные действия становятся безнадежно сложными или бесконечно прерываются. Герои часто смотрят исподлобья вне экрана или даже в зеркала, словно не уверены так же, как и мы, в значении того, что видят. Идентичность и, по расширению, агентность кажутся приостановленными, как и смысл. Что же остается — это великолепное зрелище и загадки для глаз и ушей: бесконечная музыка; лепет, заикания текста; избыточные и захватывающие образы. — Дэвид Пендлтон